Обзорная кскурсия по Мюнхену
Целительница
Экскурсия в Резиденцию
Экскурсия в Немецкий музей в Мюнхене

Евгений Альтайх (Стародубский). Слишком теплый гений

Наверное, всё дело в ледниковом периоде. В малом.

Большой закончился двенадцать тысяч лет назад. И пока мы окончательно не победим глобальное потепление, снова не начнётся. А мы пока не победили.

Зато малый был совсем недавно. Европа мёрзла, урожаи падали, разразилась война за испанское наследство, а Темза в семнадцатом столетии так и совсем замерзать стала. И англичане на ней устраивали празднества. Барочные. С аллегориями, духами и всякой весёлой чертовщиной. Джон Драйден покатался вместе со всеми на коньках и решил на этом деле заработать. Благо был он придворным «поэтом-лауреатом» у короля Карла II, и как раз приближался юбилей Реставрации. Злой Оливер Кромвель отрубил папе короля, Карлу I, голову, но потом, если верить Александру Дюма, пришёл д’Артаньян и всё исправил: посадил сына обратно на престол, можно сказать, реставрировал.

Король Артур. Сцена из спектакля в Гертнерплатцтеатре. Фото: А.Тертерян

Король Артур. Сцена из спектакля в Гертнерплатцтеатре. Фото: А.Тертерян

Вот эту славную тему Джон Драйден и решил осветить. Написать что-то красивое, праздничное и зимнее, с магией в духе шекспировской «Бури», которую наш поэт незадолго перед тем переписывал, подгоняя её под вкус эпохи. С магией и с музыкой для шоу. Но не слишком серьёзной. Побольше диалога, колдовства и веселья с уместной в таких случаях патриотической ноткой. Должно было получиться что-то вроде полу-оперы, где главные герои не поют, только декламируют, зато всякие духи и аллегории заливаются соловьями.

Только начал наш лауреат писать, а Карл II взял и помер. Претендентов на трон в 1684-м году было два: брат покойного католик Яков, он же Джеймс, и внебрачный сын короля герцог Монмаутский, пусть незаконный, зато протестант, что для протестантской в большинстве своём Британии было важно. Мы их, кстати, обоих помним. По крайней мере те из нас, кто читал в отрочестве «Одиссею капитана Блада». Блад ни за что, ни про что угодил в водоворот восстания герцога и был осуждён стать рабом на карибских плантациях.

А вот Драйден поставил на правильную лошадку, на Якова II. Сам тоже перешёл в католицизм, изобразил возлюбленного монарха христианнейшим королём Артуром, а негодяя Монмаута – предводителем языческих саксов Освальдом, насильником и букой. А дерутся они – как романтично! – за руку и сердце слепой принцессы Корнуоллской Эммелины (королева Джиневра, традиционная супруга Артура, видимо, подала в отставку).

О времена, о нравы! Не успел наш Джон красиво приспособиться, как – бац! – Яков II в эмиграции, Вильгельм III Оранский на престоле, а капитан Блад – губернатор Ямайки. Не угонишься за событиями. Наверное, оледенение виновато.

Надо отдать Драйдену должное, обратно в англиканство переходить он не стал (да и не помогло бы), синекуру поэта-лауреата потерял и пошёл работать свободным фрилансером. Тут он и начал сотрудничать с Генри Пёрселлом, самым, пожалуй, знаменитым британским композитором, которого мы знаем (если знаем) по его опере «Дидона и Эней». Пёрселл тоже нуждался в новом источнике дохода, потеряв в лице Карла II мецената и покровителя. Начали они с безотказного номера, с того, что всегда нравится публике: «Любовь-тиран». А после решили отряхнуть пыль со старого либретто Драйдена, подсократив и переработав где надо и приспособив стихи на потребу музыке. И да, успех в 1691-м году в Dorset Garden Theatre был полный.

А потом пришёл режиссёр Торстен Фишер.

А вы что думали? Я вообще-то о премьере «Короля Артура» в Мюнхене пишу. Сад в Дорсете превратился в площадь садовников, в наш вечно ремонтирующийся Gärtnerplatztheater, чей интендант Йозеф Кёпплингер и пригласил 62-летнего Фишера, уже ранее ставившего в Мюнхене «Аиду». Премьера была 8 декабря 2016 года в бывшем манеже для выездки (Reithalle). Сразу скажу: от Драйдена в фишеровской версии осталось немного (текст переписывал вместе с ним Герберт Шэфер, по-немецки «драматург», а по-русски просто завлит). То есть духи и дальше поют себе по-английски, но кому это важно, если весь заново созданный немецкий текст хочет быть комментарием к песне Джона Леннона «Imagine“. Слушайте отчаянную попытку возродить хотя бы на сцене анархистскую утопию поколения «детей-цветов», поколения самого режиссёра.

В общем, представим  себе, друзья, мир без небес и ада, без границ, государств и частной собственности, сплошные мир-дружба-фестиваль и прочие ути-пути. «Nothing to kill or die for and no religion, too». Как там у классиков: «чтобы в мире без россий, без латвий жить единым человечьим общежитьем». И peace, peace, peace со всеми нами. А также просто пис. С поправкой на сексуальную революцию под знаменем марксизма-гендеризма, и Герберт Маркузе пророк его. Туалеты, наверное, тоже должны стать унисекс, а бородатая «кончита» – идеалом братства, переходящего в полное сёстринство. Бедный Джон Драйден… Это тебе не к Славной революции 1688-го приспосабливаться…

Самое интересное, что Торстен Фишер во всё это действительно верит. Временами. В разговоре со мной он сослался как на пример на ту гармонию, которая оказывается возможной на сцене после долгих репетиций, споров и даже конфликтов. Все принимают видение режиссёра, а режиссёр заключает всех в своё сердце. Всегда бы так.

И уже не удивляет, а даже радует и привносит ещё больше гармонии тот факт, что короля Артура играет (хорошо, кстати, играет) афрогерманец Симон Цига из Гамбурга, напоминающий немного Барака Обаму в процессе получения второй Нобелевской премии мира. А голубоглазый негодяистый блондин Освальд (Маркус Герткен) достоин быть незамедлительно принят в Охранный Отряд, то бишь СС. Недрогнувшей рукой он приносит в жертву Вотану сопротивляющихся саксов, чтобы выиграть решаюшую битву с Артуром, и призывает к священной войне. Но «Аллахакбар» всё же не кричит. Как говорится, и на том спасибо.

Слепая Эммелина (Юдит Розмайр) вначале поддаётся обаянию арийского фурора, бритты блуждают впотьмах, сбиваемые с пути духами с дюжиной электрических фонариков. По наклонной плите сцены, поднимающейся под углом к зрительному залу, бегут в это время строками, обозначающие все возможные политические измы: от нацизма до глобализма. Сионизма вот только не хватает по причинам политической корректности. Но бритты выходят на правый путь, а Эммелина прозревает, декламируя Джона Леннона, переходящего под конец в Луиджи Ноно. И даже прощёный Освальд переходит в конце концов на сторону добра. Спасение всего. «Апокатастасис пантон», как у доброго старого кастрата Оригена. Все наши левые утопии вполне себе однозначного иудео-христианского происхождения, и даже присматриваться не надо, откуда растут эти ушки.

Во-первых, это потрясающее эстетическое чутьё того же Торстена Фишера. Та симфония чёрного, в которую он превращает свою сцену-плиту, это взгляд и нечто. Стилизованные под раннебарочную Испанию чёрные костюмы, загробным мелом разрисованные лица саксов во время жертвоприношения, гигантское чёрное одеяло и эроса, и танатоса одновременно, под которым блаженствуют пастухи и пастушки, сперва чёрными же овечками выкатывающиеся на сцену… Это одеяло становится во второй части бушующим океаном, омывающим Британию, и лишь любовь – Венера (сопрано Камилла Шноор) утихомиривает его. Перед, пожалуй, самой знаменитой сценой оперы – диалогом гения холода (бас-баритон Тобиас Гринхалгх) и любви – на заднем плане громоздится баррикада из мешков, напоминающая инсталляцию Йозефа Бойса. Вдруг они оборачиваются потоком из 103 000 белых пластиковых шариков (общий вес 1200 кг), заполняющих собой всё пространство просцениума. Зал взрывается аплодисментами. И лишь тогда звучит потрясающее барочное тремоло смычковых, впервые введённое Монтеверди в «Битве Танкреда и Клоринды».  Гений холода пробуждается.

Что за сила заставила меня подняться,
медленно, против моей воли,
из сугробов вечного снега?…
Позволь, позволь мне
замерзнуть снова…
Позволь, позволь мне
замерзнуть снова до смерти!

Но Любовь согревает его, и бородатые «кончиты» в переливающихся блёстками платьях водят феерический безумный хоровод, как будто в трансе от игры оркестра под руководством Марко Комина. Эта игра – другая причина провести свой вечер в бывшем манеже для выездки. Оркестр спрятан от зрителя за полого вздымающейся сценой, своеобразный ответ Байройту, надо сказать, где мы также не видим музыкантов во время представления. Звук кажется бесплотным, он приходит ниоткуда и подхватывает нас, заставляя на миг поверить в горячечный бред утопий, более странных, чем все религии и магии мира.