Легкое дыхание тяжелого города

Автор: Инна Савватеева

— Напишите обо мне легко, — попросил на прощанье Мастер на пороге своей питерской мастерской.

В одной старой умной толстой книге с тяжелым кожаным переплетом я вычитала, какой должна быть живопись: она должна быть черной как ночь, через которую пробивается играющий румянец тонкого женского лица. Переливы красок должны быть так нежны, что переходы между ними становятся незаметными, а неяркость изображенной морской раковины сродни нежности первого чувства влюбленности. Глубокие темно-коричневые цвета с портретов мудрых стариков отражают волшебную чудесность этого возраста, когда любится легко и беззаботно, как в юности. А еще живопись должна быть легкой. Она и становится таковой, если ее коснулась играющая волшебная кисть художника, для которого нет задач технических, а есть задание, полученное откуда-то сверху.

Анатолий Анненков. Фото: И.Савватеева

Живописец Анатолий Анненков закончил, как и многие мои друзья, Академию художеств на Университетской набережной в Ленинграде. Тогда это был город Ленина и Аникушина, Бродского (не Иосифа!) и социалистического реализма. Разные художественные стили в истории изобразительного искусства мы изучали, слушая соответствующие курсы в Академии. Правда, профессора, вещавшие нам о них, говорили об импрессионизме и сопутствующих ему направлениям уже как о некоторой данности без обличительного пафоса идеологов социалистического реализма, единственно возможного в стенах заслуженного, но чрезвычайно замшелого с точки зрения прогресса в искусстве учебного заведения. А потом началась перестройка. С социалистическим реализмом стало принято бороться и не потому, чтобы он был особенно плох, а просто потому, что хотелось попробовать что-то новое и необычное. Что ж, когда есть школа, становиться экспериментатором совсем не трудно. И многие, очень многие выпускники в одночасье стали кубистами, абстракционистами, пуантелистами или всем вместе одновременно. Были бы идеи!

Не избежал такого развития судьбы и Анненков. Он с легкостью преодолел все этапы этого пути, сконцентрировав в своей биографии то, что стало томами в истории мирового искусства, и остановился на импрессионизме — самом легком (легчайшем!) направлении европейской живописи конца XIX века.

Только не нужно думать, что речь идет о легкости исполнения или того хуже — легкости мысли. Как говорили греки — «прекрасное — трудно», сколь бы оно не прикидывалось искрометным экспромтом. Нет, это легкость дыхания бунинской героини, которое воплощает радость и полноту жизни, но которая всегда на пороге трагедии, о которой ты до поры до времени не хочешь помнить. Импрессионизм укоряли в том, что он не знает о трагедии человеческого существования. Это не так, он просто каждый день напоминает нам, как бывает прекрасна жизнь, как она могла бы быть прекрасна.

Вот таким пунктиром проложим ниточку творческой биографии — Академия с ее школьными постановками и требованием верно изображать реальность (но так, чтобы она не очень досаждала зрителям), гордящаяся своими выпускниками, которые в состоянии нарисовать человеческое тело одной линией, и импрессионизм — живописное направление, родившееся во Франции как альтернатива сухой и вымученной академической живописи, как искусство чувства и настроения. Искусство впечатления. Это — противоположные полюса развития искусства.

Для творчества была избрана такая манера наложения краски на холст, когда чистые цвета смешиваются и дают сложную общую картину уже на холсте. Вообще-то Анненков выбрал самую невозможную петербургскую технику живописи. Он совмещает несоединяемое, пытаясь «легко» дышать в тяжелом насупившемся грозном Петербурге, где усталая темная толпа пересекает унылые перекрёстки (не дай бог попасть под ее разъяренный каток), где из всех цветов радуги превалирует несуществующий серый, который нельзя разложить на классические четыре цвета типографской шкалы. Он пишет солнце в городе, где его почти не бывает, где радостный импрессионистичный свет надо придумать. И он почти изобретает блики на воде и отражения на крышах. Они появляются, скорее, как рефлексия на увиденное где-то, где этого солнца — выше крыши, где облака, бегущие по небу, ласково шепчут «Бонжур, мсье Аненнкофф!» или прячутся в каннелюрах античных храмов. Он много путешествует — Франция: лазурный берег, Арль; Италия: Венеция, Калабрия; Испания: Севилья, Малага — страны, где солнца больше, чем дождей. И отсюда он привозит в серый ноябрьский по состоянию духа и души Петербург легкое дыхание в особой шкатулке, где другие прячут драгоценности. Он волшебным образом хранит в ней образы, запахи, звуки и воспоминания. И когда раскрывает этот чудесный ларец, на свет появляются лодки с тянущимся солнечным венецианским шлейфом, хотя и пришвартованы они на одном из питерских каналов. Тем же светом озаряются его балерины. Сейчас, вот именно сейчас они развернутся в какую-то позицию — шестую или первую — и не… начнут танцевать. Потому что на них упал лучик света, который остановил уже было начавшееся движение и заставил что-то вспомнить: впечатление от танца, сердцебиение от невероятного полета, учащение пульса от пережитого на сцене.

— Я — классический импрессионист, — говорит Анненков. — А импрессионизм — это впечатление.

Вот он зажмуривается от бесконечной игры солнца, бегающего наперегонки с луной, от ветра и тумана, легкого дыхания, от которого вдруг прошла рябь по воде.

И я поняла причину его популярности — а Анненков популярен! — он — создатель положительных эмоций. Как в песенке нашего детства: «От улыбки теплый день светлей!» Он может легкими мазками, волшебной невесомой кистью коснуться холста и запечатлеть на нем такие непонятные и неописываемые понятия, как счастье, наполненность жизни, любовь.

И еще он работает, работает и работает, как будто чувствует сзади дуновение ветра времени — «В движеньи мельник жизнь ведёт, в движеньи!» На его мельницу всегда течет вода, а холсты заполняются сотнями мазков, в каждый из которых проникло легкое дыхание Мастера.