Елена Завельская.

А если поэт еще и художник? Как измерить затраты его душевной энергии?

Или вопрос другого порядка. Может ли передаваться эта энергия по Интернету?

Вы скажете, что между этими вопросами нет логической связи. И, наверно, будете правы.

Только чем объяснить ожог, испытываемый от слов, цвета или их сочетания, увиденных на экране в тускло освещенной ночной комнате? И слова, и цвет пришли из Интернета. Наверно, потому, что тот Некто, говоря о поэте, еще не знал, что такое всемирная паутина и как она вовлекает в свои сети.

Вот в очередной раз гуляла я по ней. И опять споткнулась, обжегшись. Картины: пейзажи, портреты, натюрморты, автопортреты. Ощущение — все это видела сотни раз. Здесь немного от Ван Гога, там — от Гончаровой, от Шагала, Малевича и Гликмана. Но почему тогда запнулась? Потому что цитата — это всегда лучшее из уже созданного кем-то? Или переработанная цитата несет в себе энергию первоисточника, добавив к ней самость нового правообладателя? Думается, что обе предпосылки верны. Думается, что вкус и образование меня и на сей раз не подвели, отделив зерна от плевел, подражателя от продолжателя. С другой стороны, может быть, они и подвели меня, перенасытив зрительной памятью, и теперь я вижу там, где говорит сам автор, мотивы гениев прошлого? В наше время часто трудно ответить на этот вопрос однозначно. Но каков бы ответ ни был, он, как ни странно, в пользу художника, о котором ты думаешь.

Теперь, когда я задала себе столько вопросов, а читателя поставила в тупик, пора сказать, о ком идет речь. Художника и поэта зовут Елена Завельская. Живет в двух городах — Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Свою последнюю книжку она назвала «Между небом и землей» — подразумевая под небом американские высоты, а «терра когнита» — холодный город на Неве. У нее в биографии таких «между» — очень много. Училась между Васильевским и Петроградской. Любила между поэзией и живописью. Творит между жизнью и холстами или между жизнью и жизнью. Одним словом, непонятно с этим удивительным человеком Еленой, где у нее кончается «между» и начинается «здесь».

Я почти ничего не знаю о ней. Не имею понятия, по какому проспекту Петроградской стороны она предпочитала гулять и какая стрит в Нью-Йорке ее любимая. Я не знаю, из какой она семьи. А может, она ходила в школу №20 на Васильевском острове? Я могу сказать, что и познакомились-то мы с ней неделю назад виртуально. И в то же время я ее знаю, как никого другого. Потому что прочитала её заметки-размышления. Выучила наизусть пару стихов. И просмотрела многочисленные ее картины. И мне представилась такая ее жизнь.

Интеллигентная еврейская семья из Питера, в которой бабушка еще свободно владела идишем. По пятницам с первой звездой зажигается свеча. И родители полушепотом (не дай Б-г, услышат соседи) говорят свои слова обращения к Нему. На веселый праздник Пурим вся семья сначала идет в Эрмитаж поклониться Рембрандту с его «Падением Амана», а вечером дети весело и безоглядно уплетают «уши» царя. Где-то за шкафом спрятан шофар, доставаемый на Новый год в месяце тишрее. И соседи начинают стучать по батареям от протяжного и противного звука для неприученного уха. Мама падает в полуобморочное состояние от услышанного от дочери неожиданного «Ханука самеах!» В ленинградском Петербурге идет жизнь, совершенно исключающая пятилетки, комсомол и веру в светлое коммунистическое будущее. Именно в таком потаенном городе родилась и выросла Завельская, благодаря семье ощутила свои корни. А потом ее потянуло на другие материки. И я тоже не знаю, как она очутилась на этом не чужом для нее берегу, почему небоскребы Нью-Йорка стали для нее источником стихов и живописи.

В конце концов — какая разница, если оставлено уже столько следов, что приметы биографии уходят в тень. Для составителей энциклопедических статей это будет чрезвычайно важно, когда она открыла для себя Шагала, а когда — Малевича. А самой художнице-поэтессе (и мне тем более), все это представляется второстепенным и малозначимым. В наше время творческая личность формируется чаще всего не походами на этюды — утренней зорькой или в вечернем тумане, а собеседованием с уже созданными предшественниками художественными мирами. Иногда они более надежная реальность, чем рябь Фонтанки или гранит Манхеттена. И диалог этот складывается тогда, когда ты к нему готов, когда его вызывает твоя подсознательная потребность, а не кажущаяся случайной встреча в экспозиционном зале.

Все было, наверное, так. Пошла в очередной раз в Эрмитаж, Русский музей, Музей Гугенхайм, не важно, куда — в музей. А там — озарение. Крестьяне Малевича с музейной стены «заговорили» с ней. И уже не смотрится на картины, а бежится назад, к мольберту в мастерскую, чтобы по памяти написать, сотворить своих красно-зеленых людей.

Елена Завельская. Мужчина и женщина